огласно обыкновению прекрасного пола, во всех семейных неурядицах Рипа неизменно становились на его сторону и, когда тараторили друг с другом по вечерам, не упускали случая взв..
Многие из них -- куда более жуткой смертью.» С готовностью к любому исходу он проводил время в одиночке, неспешно насвистывая мелодии. День за днём, разгля..
Несмотря на ренессансные декорации, повесть "Карлик" не менее актуальна, чем "Палач". Многие прогрессивные писатели -- буржуазные гуманисты -- видели психологические истоки фашизма в том или ином комплексе неполноценности. Неполноценность, ущербность являет собой и Карлик. Это не значит, что сам он чувствует себя в чем-то обделенным, "богом обиженным", наоборот, он говорит: "Так я создан, и мне нет дела, если другие созданы иначе". Скорее можно предположить, что автор для того и сделал его безобразным карликом, чтобы подчеркнуть, образно выразить его объективную неполноценность. А заключается она в том, что Карлик олицетворяет ют ограниченный, заземленный, чуждый всему высокому и отвлеченному обывательский "здравый смысл" (или его оборотную сторону -- снобистский интеллектуальный скептицизм), которому непонятно все, что не измеряется, говоря словами пушкинского Моцарта, "презренной пользой". Все вокруг он пытается объяснить исходя из низменных, эгоистических побуждений, лишить ореола. Ему непонятно, зачем люди наблюдают звезды, спорят о высоких материях, ему непонятны ни художественный энтузиазм, ни жажда познания, ни нравственные ценности, ни человеческие чувства, а более всего непонятна и ненавистна любовь. Люди сложны и противоречивы. Карлик же прост, однолинеен, всегда одинаков. Сам он считает это мудростью своего карличьего племени -- тех, кто рождается стариками, кто ничему не радуется, кого ничем не удивишь, в чьих глазах никто не велик. Он гордится этим. Таким, как Карлик, в обыкновенной жизни скучно. Они не знают, чем себя занять. Для развлечения им необходимы катаклизмы. "Страшен тот, у кого нет музыки в душе", -- писал в свое время В. Г. Белинский. Позднее, в повести "Мариамна", создавая образ Ирода, воплощающий в обобщенном виде черты единовластного диктатора -- главы фашистского (или близкого к фашистскому) режима, Лагерквист подчеркнет в нем все ту же сосущую пустоту души, которая гонит его в военные походы и толкает на злодеяния. В повести "Карлик" прозвучала с особенной силой и еще одна тема, очень важная для всего творчества Лагерквиста, намеченная уже и в "Палаче", а в позднем творчестве писателя приобретающая особое значение -- тема любви. Страницы, посвященные любви княгини к дону Рикардо, или трогательному чувству княжеской дочери Анжелики и Джованни, хотя чувства эти и даны через восприятие Карлика, перерастают в гимн любви. Любовь делает жизнь драгоценной, а человека -- счастливым. "Я и не знала, что существует такое чувство, как любовь, -- пишет Анжелика в своей предсмертной записке. -- Но когда я увидела Джованни, я поняла, что любовь -- это единственное, что есть на свете, все остальное ничто".
... Если же вы не хотите принять участие в нашем соглашении, то больше не о чем говорить. Он встал со своего кресла, собрал бумаги и сделал знак своему агенту, что обсуждение на этом заканчивается. Не успел он дойти до середины комнаты, как Роберт Лэмли вернул его назад. - Мой дорогой Бродрик, зачем так торопиться? Ведь мне, для того чтобы принять окончательное решение, необходимо уточнить кое-какие детали. Они снова сели к столу и еще раз обсудили то, что двадцать раз обсуждали до этого, причем Лэмли никак не мог успокоиться и пытался добиться более высокого процента. Наконец контракт был подписан, документы скреплены печатями, а сделка - крепким рукопожатием, и в честь этого события в старинной библиотеке замка Эндриф было подано угощение. Джону Бродрику, которому удалось, наконец, добиться своего, не терпелось поскорее уйти, однако ему пришлось остаться и побеседовать с хозяином. - Я надеюсь, - сказал он, - что вы заглянете к нам в Клонмиэр, когда дела приведут вас в Дунхейвен. Мои дочери будут рады вас приветствовать, а сыновья предоставят вам возможность поохотиться. Старик Лэмли, очень довольный, что ему удалось выторговать свои двадцать процентов доходов от будущей шахты, и оттого особенно любезный, в свою очередь пригласил молодых Бродриков в Дункрум пострелять фазанов и зайцев в любое время, когда им угодно будет приехать. Джон Бродрик окликнул кучера и уже забирался в почтовую карету, когда его окликнул Саймон Флауэр, зять Лэмли, который только что вернулся с охоты, забрызганный грязью с головы до ног, и стоял, обнимая за талию свою двенадцатилетнюю дочь. - Ну и как? - спросил он с широкой улыбкой на красивом цветущем лице. - Удалось ли вам заставить старика написать свое имя на ваших бумажках? - Мы образовали компанию по разработке меднорудного месторождения на Голодной Горе, если вы имеете в виду именно это, - холодно отозвался Джон Бродрик...
