Сверкает сталь обшивки, ни пятнышка масла на моторе. Самолет как новенький. Как тончайшее часовое устройство -- и механики касались его пальцами изобретателей...
Понимаю, что это похоже на
суеверие, но что делать, если за этой приметой стоит опыт нескольких лет. И
какое это, собственно, суеверие, если связь
между Тржишкой и моими неудачами уж..
Всем известно, как они висели тогда на крестах и кто собрался вокруг него -- Мария, его мать, и Мария Магдалина, и Вероника, и Симон Киринеянин, и Иосиф из Аримафеи, тот, который потом обвил его плащаницей. Но ниже по склону, чуть поодаль, стоял еще один человек и не отрываясь смотрел на того, кто висел на кресте и умирал, от начала и до конца он следил за его смертными муками. Имя человека -- Варавва. О нем и написана эта книга. Ему было лет тридцать, он был крепок, но желт лицом, борода рыжая, волосы черные. Брови тоже были черные, а глаза запали, словно для того, чтоб получше упрятать взгляд. Под одним глазом начинался глубокий шрам, шел вниз и терялся в бороде. Но не так уж важно, как выглядит человек. Он следовал за толпой по улицам от самой претории, но отстав от других, и, когда измученный равви упал вместе с крестом, он замедлил шаг и переждал, чтоб с ним не поравняться, и крест заставили нести того самого Симона. Мужчин в толпе было мало, не считая, конечно, римских солдат; провожали осужденного больше женщины, да еще стайка мальчишек -- эти сорванцы всегда были тут как тут, если кого-то вели по их улице на распятие. Уж они не пропустят забавы. Но они скоро уставали и возвращались к обычным играм, глянув на человека, который шел позади толпы, у которого на щеке был шрам. И вот он стоял на лобном месте и смотрел на того, кто висел на среднем кресте, и не мог оторвать от него глаз. Он не хотел сюда подниматься, все здесь было нечисто, все полно заразы, говорили, что всякий, кто ступит на это окаянное, проклятое место, оставит здесь часть души и вернется сюда, да здесь и останется. Черепа и кости валялись повсюду и сгнившие кресты, они уже ни на что не годились, но их не убирали, чтобы ни до чего не дотрагиваться. Зачем он тут стоял? Он не знал этого человека, ему не было до него никакого дела. Зачем Варавва пришел на Голгофу, ведь его отпустили? Голова у распятого свесилась, он тяжко дышал. Значит, уже недолго осталось. Крепким его нельзя было назвать. Тело было тощее, костлявое, руки тонкие, будто он ими никогда не работал. Странный. Бороденка редкая, а грудь совсем безволосая, как у мальчонки. Варавве он не понравился. Когда он увидел его, еще тогда, возле дворца, он сразу понял, что тот не такой, как все люди. Почему -- он не мог бы сказать, просто он это понял. Никогда еще не встречал он никого даже похожего. Но может, так ему показалось потому, что он только что вышел из застенка и глаза еще не привыкли к свету. Вот он и увидел его сперва будто в каком-то сиянии. Сияние, конечно, сразу погасло, глаза у Вараввы снова стали зоркие, как всегда, опять прекрасно видели все вокруг, а не только того -- одиноко стоявшего возле дворца.
... По пути никаких особых достопримечательностей или сооружений. Есть несколько школ, из-за чего в утренние часы автобус действительно переполнен, но днём он обычно гремит ослабленными рессорами. Мы ухватились за поручни. Автобус сверкал, будто его только что собрали и выгнали из ворот завода. Отполированная, без единого пятнышка поверхность вполне могла заменить зеркало. Ворс сидений смотрел в одну сторону. Казалось, машина до самого последнего болта гордится своей новизной. Что ни говори, меня несколько смутила новая форма автобуса и большее, чем я предполагал, количество пассажиров. Или просто маршрут за эти годы изменился? Я внимательно осмотрел салон, после чего перевёл взгляд на вид за окном, -- всё тот же неизменный пейзаж тихого жилого квартала пригорода. -- Мы доедем на нём? -- спросил брат с лёгким беспокойством. Скорее всего, ему передалась растерянность моего лица с того момента, как мы сели в автобус. -- Всё в порядке, -- сказал я наполовину самому себе. -- Я не мог ошибиться. Здесь другие маршруты не ходят. -- А ты раньше ездил в школу на этом автобусе? -- поинтересовался брат. -- Да. -- А школа тебе нравилась? -- Не то чтобы очень, -- признался я честно. -- Просто, в школе были товарищи, только это и радовало. Он задумался над моей фразой. -- А сейчас ты с ними встречаешься? -- Да нет, уже давно не виделся, -- ответил я, выбирая слова. -- А почему? Почему не встречаешься? -- Разъехались они все. -- Это была неправда, но других объяснений не находилось. Рядом со мною сидела группа стариков -- человек пятнадцать. Из-за них-то автобус и казался полным. Все симпатично загорелые, смуглые до загривков и все без исключения худые. Большинство мужчин были одеты в плотные альпинистские майки, женщины -- в простые блузки без украшений. У каждого лежал на коленях маленький рюкзак для пеших прогулок. Все они удивительно походили друг на друга, будто их достали из одной ячейки некоего стеллажа с образцами и как есть усадили сюда. Смех смехом, но вдоль этого автобусного маршрута нет ни одной тропы для горных прогулок...
