Кухня с каменным полом, куда турист заходит, чтобы выпить чашку чаю, составляла когда-то часть обеденного зала, а лестничный пролет, заложенный кирпичом, некогда вел на галерею...
У нее было такое блаженное, такое упоенно-счастливое лицо, что ему сделалось ее жалко. Все ведь это неправда. Он мог бы, конечно, рассказать ей, как было дело с этим воскресением из мертвых, -- но он и так уж ее обидел... Не довольно ль с нее? Он не смог себя заставить сказать ей всю правду. Только осторожно спросил, как, по ее мнению, случилось, что распятый -- воскрес? В первую минуту она смотрела на Варавву с недоумением. Неужели же он не знает? Но потом она подробно и восторженно рассказала ему своим гнусавым голосом, что ангел слетел с неба, простерши руку, как копье, и одетый огнем, как ризою. И копье вонзилось между камнем и скалой и рассекло их. Кажется, все очень просто, да все и было просто, хоть это и чудо. Так это случилось. Он разве не видел? Варавва опустил взгляд и сказал, что нет, он ничего не видел, а про себя порадовался тому, что он ничего этого не видел. Значит, глаза у него исправились, стали опять как у людей, и теперь ему ничего не мерещится, он видит все так, как оно есть. Нет у того человека больше над ним власти. Никакого воскресения, ничего такого не видел Варавва. А девушка все стояла на коленях, и глаза у нее сияли от воспоминания о том, что она видела. Когда она наконец поднялась, чтоб уйти, они пошли к городу вместе. Говорили они мало, но Варавва понял, что с тех пор, как они тогда расстались, она поверила в того, кого называла Сыном Божием и кого он, Варавва, называл мертвым. Но когда Варавва спросил, чему же учил этот человек, она не ответила. Отвела глаза в сторону и промолчала. Так они дошли до развилки -- ей надо было к Гехиномской долине, а ему к Давидовым воротам, -- и он снова спросил напрямик, какое же тот проповедовал учение, во что она верит, хоть это не его, Вараввы, забота. С минуту она стояла потупившись, потом робко глянула на него и сказала, как всегда, неразборчиво: -- Надо любить друг друга. И на том они расстались. Варавва долго стоял и смотрел ей вслед.
* * * Варавва даже сам удивлялся, почему он застрял в Иерусалиме, где делать ему нечего. Он слонялся по улицам без всякого проку. А ведь в горах, наверное, ждали его, не понимали, куда он подевался. Зачем он остался в городе? Варавва и сам не знал. Толстуха сперва подумала, что это из-за нее, но скоро она поняла свою ошибку. Ей было немного обидно, но -- господи! -- мужчины, они все неблагодарные, их нельзя баловать, а она спала с ним каждую ночь, и ей это нравилось. Хорошо, когда рядом с тобой лежит настоящий мужчина, с которым приятно потешиться. А в Варавве что еще хорошо: пусть ему на тебя наплевать, но ему же на всех наплевать -- это уж точно. Ему никто не нужен. И всегда так было. А в общем, ей даже нравилось, что ему на нее наплевать. Ну, то есть, когда они любились.
... Кейси проводил меня в дом, усадил в гостиной на диван и принес только что сваренный кофе. Кейси был ненавязчивым человеком, хорошего воспитания и образования. Он увлекательно рассказал мне о предпринятом в молодости путешествии по свету. Мы подружились, и я примерно раз в месяц заезжал к нему в гости. Заезжал и из-за его великолепной коллекции пластинок. Находясь там, я мог сколько угодно слушать редчайшую музыку, которую нигде больше бы не услышал. Аудио аппаратура не шла в сравнение с пластинками, но все же - старый ламповый усилитель выдавал теплый приятный звук. Кейси использовал библиотеку под рабочий кабинет. На громоздившемся там большом компьютере он делал архитектурные чертежи, но о своей работе почти ничего не рассказывал. "Так, пустяки", - с улыбкой отшучивался он, как бы оправдываясь. Не знаю, что он там проектировал, и даже ни разу не видел его за работой. Сколько помню Кейси, всегда заставал его в гостиной на диване за чтением книги, изящно наклоняющим бокал с вином; или слушающим игру Джереми на пианино, или, играющим на свое стуле с собакой. Как мне кажется, он и не собирался заниматься работой всерьез. Его покойный отец был известным на всю страну психологом и издал за свою жизнь пять или шесть книг, ставших в наши дни почти классикой. Страстный поклонник джаза, он был близок с продюсером и основателем фирмы звукозаписи "Престиж рекордс" Бобом Вайнстоком, благодаря чему его коллекция пластинок джаза 40-60-х годов была, как это писал в своем письме Кейси, на удивление идеальна. И по количеству, и по качеству собранных пластинок. Почти все - первого оригинального издания в прекрасном состоянии: ни царапинки на дисках, ни изгиба на конвертах. Не диски, а чудо! Их, видимо, хранили и использовали так аккуратно, как опускают в теплую воду грудных младенцев. Кейси рос единственным ребенком, потерявшим в детские годы мать. Отец на повторный брак не решился, а когда пятнадцать лет назад он умер от рака поджелудочной железы, Кейси наравне с домом и прочим имуществом получил в наследство и эту коллекцию пластинок...
