Уверена, никто на тебя не налетал. ФОУЛДС: Я имею в виду налет на мою душу. Может показаться, что в моем возрасте это жеманство, но путешествие из Лондона в Монте-Карло меня и вправду слегка утомило...
.. про тьму? Про то, что, когда тот умер, стало темно!.. Он внимательно вслушался, так внимательно, что они, наверно, заметили. Вдруг умолкли, не говорили больше ни слова, сидели и смотрели на него искоса. Потом еще пошептались о чем-то -- он ничего не расслышал. А после простились с высоким и ушли. Их было четверо, и ни один не приглянулся Варавве. Варавва остался один с высоким. Он хотел было завести с ним разговор, но не знал, как подступиться. Тот сидел, время от времени встряхивая большой головой, и у него кривился рот. Как водится у простых людей, он даже не пытался скрыть горя. В конце концов Варавва спросил напрямик, что его печалит. Тот удивился, посмотрел на Варавву круглыми голубыми глазами и не ответил. С минуту он доверчиво разглядывал незнакомца, а потом спросил у Вараввы, не из Иерусалима ли он родом. Нет, он не здешний. А разговор-то, похоже, как у них? Варавва отвечал, что родина его близко, в горах к востоку. Высокий, кажется, успокоился. Не верит он этим иерусалимским, так напрямик и сказал он Варавве, не верит им ни на йоту, почти все -- разбойники и злодеи. Варавва усмехнулся и от души согласился с высоким. Ну а сам он откуда? Он-то? Ну, его родина далеко-далеко. Детские глаза попытались выразить, до чего она далеко. И как бы хотелось ему очутиться там, простодушно поведал он Варавве, там, а не в этом Иерусалиме, и больше нигде на свете не хотел бы он очутиться. Только вряд ли ему приведется увидеть родные места, жить и умереть там, как он думал когда-то. Варавва удивился. Отчего же? Что ему мешает? Каждый сам себе хозяин. -- Ан нет, -- ответил высокий, глубоко задумался и прибавил: -- Не так это, нет. А зачем он здесь? -- Варавва не удержался от вопроса. Высокий ответил не сразу, а потом нехотя выговорил, что это из-за Учителя. -- Учителя? Да, неужели он про Учителя не слыхал? -- Нет. -- Нет? Про того, кого распяли вчера на Голгофе? -- Распяли? Нет, не слыхал. Почему распяли? -- Потому, что так ему было назначено. -- Назначено, чтоб его распяли? -- Ну да. Так сказано в писаниях, Учитель и сам это предсказал. -- Сам? И в писаниях сказано? -- Варавва был несилен в писаниях и не знал ничего такого. -- Я тоже не знал. Но так там сказано. Варавва охотно поверил. И все же -- почему распяли Учителя, зачем? Все это очень странно. -- Да... По-моему, тоже. Не понимаю, зачем ему было умирать. И такой страшной смертью. Но так ему было назначено, он сам предсказал. Все исполнилось, чему надлежало быть. Он же столько раз говорил, -- и тут высокий повесил свою большую голову, -- что ему надлежит пострадать за нас и умереть. Варавва посмотрел на него: -- Умереть за нас! -- Да, вместо нас! Пострадать невинно и умереть вместо нас.
... - Удивительное дело, - рассердился Альгис, из-за каких-то иностранных туристов, среди которых несомненно есть и шпионы, а уж недоброжелателей полно, его, советского человека, заслуженного, извест- ного поэта, наконец, коммуниста, хозяина своей стра- ны, лишают возможности ехать с удобствами. И то же самое в гостиницах. Альгис вспомнил, как однажды он застал свои вещи вынесенными из номера в коридор, и администратор гостиницы предложил ему переселиться в другую комнату, похуже, в полупод- вальном этаже, и все потому, что приехали туристы, и он, Альгис, должен освободить им место. Это ла- кейское заискивание перед иностранцами и абсолют- ное неуважение к своим, что считалось нормальным во всей России, коробило Альгиса, но возмущаться этим не было смысла. Мало ли нелепостей в нашей жизни? Не он один с этим сталкивается, и никто не ропщет. А чем он лучше других? И так уж жизнь окружила его благами, недоступными большинству. Мелкие неудоб- ства можно и не замечать. Он снова вернулся к табло. Купейные места были. Это не то, что в мягком вагоне. Купе на четверых и обычно без пустых мест. Но в купе публика все же почище, чем в общих плацкартных вагонах. И он со вздохом оглядел длиннющую очередь у кассы. Какие- то деревенские мужики и бабы, многие с хнычущими детьми на руках, и чемоданами и мешками у ног. По мере движения очереди каждый переставлял на шаг свои вещи. По одежде и облику Альгис определил в них русских и белорусов. Ведь поезд шел через Смоленск, а дальше пересекал всю Белоруссию. Литовцев он сразу выделил. Одетые, казалось бы, как все, они чем-то неуловимым отличались от своих соседей, То ли иным выражением глаз, немножко за- мкнутым, чужеватым, то ли покроем одежды и мане- рой ее носить. Они выглядели аккуратней, строже. И породистей. Вот именно - другую породу узнавал в них Альгис среди славянской толпы. Прибалтийский облик. Те, не похожие на русские, черты, которые так нравились в Альгисе русским женщинам и за что Рита называла его викингом...
