Сено везли каждый день на санях и его пахучими охапками был усеян снег не только на дороге, но и на тротуаре. А укроп? Зимой ведь открывали в погребах кадушки..
Мы носимся с ней, как ненавистник со своей ненавистью, как больной со своей болезнью. Обездоленные, жуем мы черствый хлеб нищеты, проклиная того, кто жует с нами рядом. А накрытый стол богатства стоит нетронутый, без гостей.
Я все время мучительно размышляю над своей судьбой. И над судьбой всех прочих. Почему сидим мы здесь в заточении? И тюремщики тоже в заточении, их жизнь проходит так же, как наша. Ничего не поделаешь: раз уж существуют узники, тюремщики тоже оказываются узниками. Куда ни взглянешь - всюду одни узники. Камеры и узники. Свободных нет! Тюремщикам, должно быть, намного труднее. Их жизнь, должно быть, абсолютно пуста. Посмотреть хотя бы на их лица - всегда одинаково жесткие, невыразительные, как бы застывшие. А на лицах узников - мука, отчаяние, негодование, они изменчивы, выразительны, это живые лица. Узников терзает страх, они постоянно чем-нибудь мучаются, их жизнь, при всей скудости, не пуста. Только узник способен найти что-нибудь на тюремном дворе.
Мой камешек - дитя моря. Потрогай его. Вот почему он такой идеально гладкий. Море бесконечно долго шлифовало его, быть может, целые тысячелетия. Омывало его волнами, которые то вздымались, то опадали, - бесконечная, не знающая покоя стихия. Покуда он не стал до того гладким, что кажется как бы даже мягким. Покуда он не стал как бы даже живым. Мягким, как женщина. Потому что он создан морем. Там он лежал и слушал мерный шум тысячелетий, дыхание морской глуби, шорох песка меж камнями. Море...
Как, должно быть, любил я жизнь! Я вспоминаю о ней, как вспоминаешь о любимой женщине, с которой разлучен навеки. Видишь солнечный ореол ее волос, хотя свет солнца тебе не виден, и ее силуэт на фоне ландшафта, который никак не можешь толком вспомнить. Эту вот тропку я не узнаю, хотя она вроде бы знакома мне. И деревья не узнаю, эти вот именно деревья мне незнакомы. Хотя где-то я видел похожие. Многое забыто, а может, просто стало теперь другим. Но только не она. Она все та же. Походка ее плавна и нетороплива, а голова чуть склонена набок, будто она отстранилась от ветки или прислушивается к чему-то. Да, это она, моя бывшая любовь. Лица ее мне не видно. Она ведь удаляется от меня. Я вижу только силуэт. И она не оборачивается. Быть может, лицо жизни уже не существует для меня?
Море... Оно по-прежнему вздымается и опадает, сегодня, как вчера, как испокон веков. Волны плещут и шумят. Мне кажется, я его слышу, сидя здесь с камешком в руке, ощущаю его мерное дыхание. Море - оно все то же. Его нельзя забыть. Оно слишком просто и огромно, чтобы можно было забыть его. Это нечто цельное и неизменное, нечто постоянное, вечное. Каждое движение извечно и неповторимо. Вот волна бежит к берегу, вот она, будто встретив препятствие, стремительно отступает, уходит к неведомой цели, вот мерно колышется его поверхность, точно вздымается дышащая грудь.
... Глаза, лицо,
наружность незнакомца, все его существо, казалось, источали энергию. Его
распирал пар самого высокого давления, - еще немного, и вы услышали бы, как
он со свистом вырывается из клапана. Незнакомец сердечно пожал Пэрришу руку
и сказал тоном глубочайшего убеждения:
- Ни в коем случае не делайте этого; ни в коем случае, слышите? Это
будет величайшей ошибкой; вы всю жизнь будете сожалеть о ней. Прошу вас,
послушайтесь меня, не делайте этого, не делайте.
В его голосе звучало такое неподдельное участие, что удрученный юноша
воспрянул духом, и предательская влага блеснула у него на глазах - невольный
знак того, что он тронут и исполнен признательности. Наблюдательный
незнакомец заметил это и, довольный достигнутым успехом, поспешил
воспользоваться им, не дожидаясь словесного ответа.
- Нет, нет, не делайте этого! Это будет ошибкой. Я слышал все, что
здесь говорилось, - вы извините, я сидел так близко, что это получилось
невольно. И меня встревожила мысль, что вы намерены прервать свое
путешествие, в то время как вам совершенно необходимо побывать в Петербурге.
Ведь до него буквально рукой подать! Подумайте хорошенько, вы обязаны
подумать. Это же так близко! Оглянуться не успеешь - и уже съездил. А какое
воспоминание, только представьте себе!..
И он принялся так расписывать русскую столицу и ее чудеса, что у
Альфреда Пэрриша потекли слюнки и его душа просто закричала от нетерпения.
И тогда:
- Ну конечно, вы должны, вы обязаны побывать в Петербурге. Вы будете в
восторге, просто в восторге! Я уверен в этом, потому что знаю русскую
столицу так же хорошо, как свой родной город в Америке. Десять лет... да,
уже десять лет, как я знаю его. Спросите любого, все вам это скажут. Я майор
Джексон. Меня все знают. Меня там каждая собака знает! Поезжайте же! Вы
должны ехать, право же должны...
