Но я не мог забыть Пауля и Митци Розенталь, я видел гиммлеровские методы в действии, и яростная ненависть к нацистам поддерживала меня в долгие периоды напряженной и неприятной работы...
Как не знать, это всякому ведомо. Только надобно, чтоб кровь была от убийцы и покуда она еще тепло хранит, а то проку не будет.
-- Это само собою. -- Да. Чудно, что и говорить... -- Опять же вот и дети, которые недужные либо худосочные, здоровехоньки становятся, коли крови им дать с палаческого меча, это я еще с малолетства помню, -- продолжал старик. -- У нас в округе все про то знали, бабка-повитуха таскала эту кровь-то из дома палача. Или я что не так говорю, а, заплечный мастер? Палач на него не взглянул. Не шелохнулся. Его тяжелое, непроницаемое лицо под заслонившей лоб рукою едва проступало в неверном, колеблющемся свете. -- Да. Зло в себе целительную силу скрывает, это уж точно, -- заключил старик. -- Не зря, верно, люди так жадны до всего, что к нему касательство имеет. Ночью идешь домой мимо виселицы, а там возня, копошенье -- ей-ей, сердце зайдется с перепугу. Вот где аптекари, знахари и прочие богомерзкие колдуны зелья свои берут, за которые беднякам и " страдальцам дорогие деньги приходится платить, в поте лица добываемые. Говорят, иной труп до костей обдерут, уж и разобрать нельзя, что когда-то человек был. Я не хуже вашего знаю, что сила в этом всем сидит и, коли нужда припрет, без этого не обойтись, на себе испытал, ежели на то пошло, да и на бабе своей, а все же скажу: тьфу, скверна! Не одни свиньи да летучие твари мертвечиной живут, а и мы с вами! -- Ох, замолчи ты, право! В дрожь бросает от твоих речей. А что ты такое глотал-то, говоришь? -- Не говорил я, чего глотал, и говорить не стану. Я одно говорю: тьфу, бесовская сила! Потому как это от него все идет, верьте моему слову! -- А-а, пустое. Весь вечер нынче пустое мелете. Не хочу больше слушать вашу околесину. -- Ты чего пиво-то не пьешь? -- Да пью я. Сам дуй, пьянчуга. -- Однако ж, чудно, что зло помогает и этакую власть имеет. -- То-то что имеет. -- Да, эта его власть и одной и другой стороной оборотиться может. С ним шутки плохи. Они замолчали, задвигали кружками -- отстраняясь от них. Некоторые отвернулись и, должно быть, перекрестились. -- Говорят, будто палача ни нож, ни меч не берет, -- сказал старик, косясь на грузную молчаливую фигуру. -- Правда ль, нет ли, не знаю. -- Брехня это все! -- Не скажи, бывают и впрямь твердокаменные -- ничем не проймешь. Я слыхал про одного такого в молодые годы. Привели его казнить за лютые злодеяния, а меч-то его и не берет. Они давай топором -- так топор у них из рук вышибло, ну, их страх одолел, они его и отпустили на все четыре стороны, потому смекнули, что нечистый в нем сидит. -- Пустое! -- Ей-богу, правда, провалиться мне на этом месте! -- А-а, пустое болтаешь! Кто ж не знает, что заплечных мастеров тоже мечом да топором казнят, как и прочее отребье.
... В двадцатые годы, закончив свою заурядную школу и войдя своей тяжелой поступью в сумрачные стены такого же заурядного оксфордского колледжа, он мечтал добиться стипендии, чтобы посвятить себя изучению малоизвестных немецких поэтов семнадцатого века. Но наставник, хорошо знавший Смайли, с присущей ему мудростью оградил его от славы, которая, вне всякого сомнения, его ожидала. Одним прекрасным июльским утром 1928 года Смайли, краснея и теряясь, предстал перед Высшим советом центра научных исследований в заморских странах- организации, о которой он почему-то никогда не слыхал. Джебеде, его наставник, говорил об этой встрече в удивительно туманных выражениях. "Почему бы тебе не попробовать, Смайли? Эти люди, может быть, тебя примут, и к тому же они достаточно мало платят, так что можешь быть уверен, что твои сотрудники окажутся приятными людьми". Но Смайли колебался и не скрывал этого. Его беспокоило, что всегда точный Джебеде в этот раз был таким уклончивым. Без особого желания он согласился встретиться с "таинственными людьми" Джебеде, перед тем как дать ответ колледжу Олл Соулз. Его не представили членам совета, но половину их он знал в лицо. Там был Филдинг из Кембриджа, признанный авторитет в истории средних веков Франции, Спарк из школы восточных языков и Стид-Эспри, ужинавший за преподавательским столом в тот вечер, когда Дж ебеде пригласил Смайли. Он должен был признать, что был поражен. Тот факт,- что Филдинг покинул свой дом, не говоря уже о Кембридже, был сам по себе чудом. Впоследствии Смайли всегда вспоминал об этой встрече как о своеобразной тайне за семью печатями: это была продуманная цепь откровений, каждое из которых освещало новую часть загадочного целого. Наконец Стид-Эспри, который, по-видимому, был председателем совета, раскрыл все карты, и истина предстала во всей своей ослепительной наготе. Ему предлагали место в учреждении, которое Стид-Эспри, не найдя лучшего слова, назвал, краснея, секретной службой...
