У Хосе Аркадио Буэндиа, не успевшего еще утешиться после неудачи с магнитами, тут же родилась мысль превратить лупу в боевое оружие. Мелькиадес, как и в прошлый раз, попробовал было отговорить его...
мами арабских купцов с зарешеченными окнами замысловатой формы и обитыми медью дверьми; дворами, засаженными манговыми деревьями; улицами с пряным запахом гвоздики и ананасов, так..
был подобен Круглому столу, а друзья Дэннирыцарям Круглого стола. И это повесть о том, как возникло их содружество, как оно расцвело и превратилось в союз, исполненный красоты и мудрости...
Однако, сколь бы пылко ни проповедовали они свою веру, горбатых от того на свете рождалось не больше. Как и прежде - всего лишь один в минуту. И, придя в отчаяние теперь уже из-за этого, они в конце концов вынуждены были прекратить свою проповедь и удовольствовались тем, что снова стали счастливые. Так говорили они друг с другом. Каждый отыскивал у себя что-нибудь такое, чем мог поделиться с другими, что-нибудь светлое и доброе, и предлагал это всем желающим. И они выслушивали друг друга, совместными усилиями возводя здание своей веры. Миллионы и миллионы шествовали во тьме. Могучий поток, бесшумно катящий во тьме свои воды; но для них это уже не было тьмой. И вот они начали приближаться к тому месту, где все они котда-то собрались и где должны были теперь снова расстаться. Настал торжественный миг прощания. И тогда, при всеобщем молчании, вскинул опять свою седеющую голову тот самый, довольно уже старый человек и сказал, решительно глядя вперед, как глядит путник, готовый одолеть еще какой угодно путь: Я принимаю тебя, дорогая жизнь, такой, как ты есть, потому что никакой иной представить тебя все равно невозможно. Больше никто ничего не сказал. Все необходимое было, считали они, уже сказано. При них осталось лишь то из их бргатства, что все равно не поддавалось определению, то была их тайна, которую они спрятали глубоко в душе. Молча расстались они друг с другом, каждому предстояло теперь найти свое место в том будущем, которое ожидало их.
... Сам-то инструмент ничего, но Родригес может и Страдивариуса искалечить, одной только настройкой.
- А другого достать нельзя? - Вот пытаемся,- говорит Дэдэ.- Кажется, у Рори Фрэнда есть. Самое плохое, что контракт Джонни... - Контракт, контракт,- передразнивает Джонни.- Подумаешь, контракт. Надо играть, а игре конец - ни сакса нет, ни денег на покупку, и ребята не богаче меня. С ребятами-то дело обстоит не так, и мы трое это знаем. Просто никто уже не отваживается давать Джонни инструмент, потому что он либо теряет его, либо тут же расправляется с ним без стеснения. Он забыл саксофон Луи Родлинга в Бордо, разнес на куски и растоптал ногами саксофон, который купила Дэдэ, когда был заключен контракт на гастроли по Англии. Не сосчитать, сколько инструментов он потерял, заложил или разбил вдребезги. И на всех играл, я думаю, так, как один только бог может играть на альт-саксофоне, если предположить, что на небе лиры и флейты уже не в ходу.
- Когда надо начинать, Джонни?
- Не знаю. Может, сегодня. А, Дэ? - Нет, послезавтра. - Все знают и дни и часы, все, кроме меня,- бурчит Джонни, закутываясь в плед по самые уши.- Головой бы поклялся, что играть мне сегодня вечером и скоро идти на репетицию. - О чем толковать,- говорит Дэдэ.- Все равно у тебя нет саксофона. - Как о чем толковать? Есть о чем. Послезавтра - это после завтра, а завтра - это после сегодня. И даже "сегодня" еще не скоро кончится, после "сейчас", когда я вот болтаю с моим другом Бруно и думаю: эх, забыть бы о времени да выпить чего-нибудь горяченького.
- Вода уже закипает, подожди немного.
- Я не про кипяток,- говорит Джонни. Тут-то я и вытаскиваю бутылку рома, и в комнате будто вспыхивает свет, потому что Джонни в изумлении разинул рот, и его зубы белой молнией сверкнули в полутьме; даже Дэдэ невольно улыбнулась, заметив его удивление и восторг. Во всяком случае, кофе с ромом - вещь хорошая, и мы почувствовали себя гораздо лучше после второго глотка и выкуренной сигареты...
