А Португалия пыталась верить в счастье, сохраняла его прибор за столом, его праздничные фонарики, его музыку. Лиссабон прикидывался счастливым в надежде, что и Господь Бог поверит в это счастье...
ее рука легла на стол; словно утомившись от тяжести своего счастья, оба откинулись на подушки и, не отрывая взгляда друг от друга, улыбались, забыв обо всем на свете, они ощущали п..
По этой же причине в Приложении III "Хазарская переписка" мы приводим полный перевод пространной редакции ответного письма хазарского царя Иосифа (изданной П. К...
.. Много цветов и листьев гниет осенью, и под деревьями так мягко идти... Пахнет гнилью... Колокол бьет в городе... Раз... Два... О, я так устал, так устал... Мне нужно домой. Я пойду и прилягу, я не могу больше. Они ведь ждут, удивляются, куда это я пропал. Вот я, кажется, на дороге. Какая вязкая глина... Наверное, вчера шел дождь... А какой ветер! Нет, колокола бьют и бьют. Воздух дрожит... Кажется, произошло что-то ужасное... Много колоколов, они звенят, они стонут, как в день Страшного суда. Что это? Нужно бежать. Это пожар! Пожар! Бушует пламя, небо стало кроваво-красным. Это горит город! Это горит мир, все гибнет! О боже, я должен спасти их. Я должен. Они ждут меня - он не идет, почему он не идет? Но я бегу, я бегу! Я спасу вас! Только глина мешает, но я ведь бегу! Горит земля, горит небо - целое море огня! Я должен спасти их, я должен спасти их! Сердце, не бейся так сильно, не надо, сердце, родное мое, не надо! Ведь я не смогу бежать, а я должен спасти их! Ты же знаешь, я должен спасти их! Сплошное море огня. И грохочет шторм. Пылающее небо обрушивается на землю и поджигает ее. Я встречаю людей - все бегут туда же. - Мир гибнет! - кричу я им. - Э, - отвечают они, - это всего-навсего богадельня. Да, всего-навсего богадельня. Все эти несчастные, алчущие и жаждущие, потому что они не в силах верить, - они в огне. Они гибнут! Только я могу их спасти. Сердце, не бейся так, не делай мне больно, я скоро добегу, уже скоро, скоро... Бьются языки пламени, дым застилает улицу, я чувствую жар... И вот я у цели. Начальник здесь, и много народу собралось. - Я спасу их! Спасу! - кричу я. - Там некого спасать! - кричат они, пытаясь меня задержать. Они не понимают. Я бросаюсь в огонь. Дым душит меня. Нет, я не упаду, нет, их Спаситель не может упасть. Я проберусь - вот прихожая... коридор... комната... Здесь пусто. Их нет. Они наверху. Дым на лестнице душит меня, огонь слепит... Нет, я не упаду... Я спасу их... Всех... Всех... Где они? Я ощупью двигаюсь вперед, как во сне. Плотная стена дыма. Языки пламени. Очень трудно устоять на ногах. Где они? Старый Энук, который сам уже не ходит... И Антон - он хромой, и старуха Кристина - она ничего не понимает, совсем как ребенок, и Самуэльсон, и Манфред... Я не вижу их - их нет... Я ползу по полу - пламя ползет за мной... Кругом шумит... ревет... рушится... Где они?.. Тут нет ни столов, ни кроватей - ничего, пусто и холодно... будто никто не живет здесь и не жил... Где они? Здесь их нет... Здесь только я... только я... Кругом горит, горит! Рушатся балки, бушует пламя... Я мечусь в огне... Где они? Где они? Все несчастные люди... Я не нашел их, их нет - только огонь, только пламя, только я, только я...
О мое сердце, это ты горишь? Может быть, это только ты? Я чувствую, как ты сжигаешь мое тело, мою грудь, скоро не останется ничего, кроме тебя! Сердце, поглоти все! Я хочу быть только тобою, только тобою, сердце, алчущее и жаждущее, только тобою, огонь, сжигающий меня! Ничем другим... ничем другим... только тобою... Нет, я не могу больше... не могу... это - конец... Да, я падаю... Падаю... Это конец... О господи, прости, что я не нашел людей, которых должен был спасти! Я не нашел их... Прости, сердце, которое горит... горит, пылая жаждою принести себя в жертву... умереть... умереть... Я знаю, ты простишь меня... Ты простишь, сердце, которое сгорело ради тебя... Во имя тебя... Это ты любишь... Да, это ты любишь... Ты позволишь ему сгореть... Сгореть... Позволишь обрести покой... Покой...
... "Откуда она знала?" - этот вопрос волновал всех, и все
были убеждены, что я знала заранее. Ада Браун (Athanasia contra
mundum1) все
высмеяла; Маргарет Лечмир решила, что я, возможно, услышала то, чего не
уловили другие, занятые работой: может быть, крик; Дорис Лесли говорила о
ясновидении, Эми Гор о "родстве душ". Все эти теории утопали в бесконечных
догадках. Профессор Блэр появился в самый жаркий момент обсуждения, успокоил
всех за пару минут, еще пять выспрашивал детали, а потом пригласил меня на
ужин. "Думаю, дело в вашей теплочувствительности, - сказал он. - Вы не
против немножко поэкспериментировать после ужина?". Его тетка, занимавшаяся
домашним хозяйством, пыталась было протестовать, но, в конце концов, была
назначена Главным Надзирателем за моими пятью чувствами.
Сначала проверке был подвергнут мой слух, его признали нормальным.
Затем мне завязали глаза, и тетка пущей предосторожности ради встала между
мною и профессором. Обнаружилось, что я могу описать его малейшие движения,
но только пока он находится между мною и западным окном; стоило ему отойти,
и я ничего не могла сказать. Это соответствовало теории
теплочувствительности, но в других случаях результаты полностью ей
противоречили. В общих чертах итог был весьма примечательным и весьма
загадочным; два часа мы провели в бесплодном теоретизировании. В конце
концов, тетка, грозно нахмурившись, пригласила меня провести летние каникулы
в Корнуолле.
Эти месяцы мы с профессором работали над изучением истинной природы и
пределов моих способностей. Результат, по большому счету, был нулевой.
Во-первых, эти способности проявлялись всякий раз по-новому. Кажется, я
делала все, что обычно, чтобы ощущать мгновенные изменения, но потом
обнаруживалось, что аппарат восприятия у меня совершенно изменился. "Один
исчез, другой пришел на смену", - говорил профессор Блэр...
